НАД НАМИ ДОВЛЕЛА ОДИНАКОВАЯ СУДЬБА

Выдающемуся чешскому режиссеру ИРЖИ МЕНЦЕЛЮ - 80 лет.



Выдающемуся чешскому режиссеру ИРЖИ МЕНЦЕЛЮ, обладателю премии «Оскар», победителю Берлинского кинофестиваля, постановщику «Поездов под пристальным наблюдением», «Жаворонков на нити», «Жизни и необычайных приключений солдата Ивана Чонкина», одному из основателей знаменитой чехословацкой «новой волны» - 80 лет.

С режиссером побеседовал писатель Игорь Бармин.

- Иржи, поздравляя Вас с юбилеем, сразу скажем, что соскучились по Вашим фильмам. Будет ли новая картина?

 - Будет. Существовала проблема выбора сценария. Есть гениальные вещи, скажем, «Шутка» Кундеры, или роман Полачека, по которым я всегда хотел сделать фильм, но надо было попасть точно. Я уже в таком возрасте, что не могу промахиваться. Сценарий должен быть сгармонизирован со мной самим, тогда есть надежда, что картина получится. Но, задумываясь над этими произведениями, я вдруг почувствовал, что будет что-то третье.

 - Что же?

 - Чехов. Я всегда его обожал. То отступал, то приближался к нему. Но теперь понял, что отступать дальше некуда, сейчас или никогда. И поэтому засел за сценарий по «Вишневому саду». Доверить это дело никому другому я не мог, кроме Зденека Сверака, но Зденек был занят на съемках «Босиком по стерне», который снимал его сын. А так как я человек ленивый и пишу медленно, с перерывами, новый фильм пока еще растет в моей голове.

 - Каким он будет?

 - Одно могу сказать точно – он обязательно будет красивым.

 - Почему именно Чехов?

 - Чехов необыкновенно чувствителен. Он сочувствует всем своим героям. Я думаю, этого сочувствия больше всего не хватает современности, всем нам.

Деньги, хотя они и важны, вообще капитализм, особенно американского типа, обездушивают человека.

 - Вас это сильно огорчает?

 - Да. Люди в капитализме каким-то образом трансформируются. Становятся не нужными глубина, сострадание, жертвенность. Люди начинают полагать, что состраданием должны заниматься институты, а не они сами. Особенно это влияет на молодых, за неимением опыта они быстро перенимают такой стиль, такое легкое скольжение по поверхности.

 - Все Ваши фильмы про другое...

 - Мы с коллегами делали фильмы о реальных людях и их реальных проблемах, обязательно стараясь подсветить сюжет сочувствием к человеку. У молодых сейчас практически нет хороших сценариев. Это или сказки, или невообразимое нагромождение эпизодов из какой-то вымышленной, искусственной жизни. Молодые не могут научиться хорошо написать сценарий в том числе и потому, что никто не учит их глубине и настоящему пониманию профессии. И многим из старшего поколения они не верят. Режиссеры, сделавшие карьеру при коммунистическом режиме, не вызывают у них желания обращаться за опытом.

 - Молодые считают, что коммунизм – это плохо, он испортил людей, и там нет ничего интересного?

 - О том, что жизнь необыкновенно сложна, и что при коммунистах искусство тоже развивалось, часто вопреки обстоятельствам, они не задумываются. И им приходиться начинать в профессии все сначала.

 - Но есть надежда?

 - Ну, надежда всегда есть. Есть определенный бэкгрануд у документалистики и анимации, меня радуют работы выпускников школы ФАМУ, но в художественном кино, кроме Яна Сверака, на хорошем уровне работают, пожалуй, только Гржебейк и Вейделек. Но, знаете, любые времена кончаются и приходят новые. Я бы хотел это увидеть.

 - Новый гуманизм?

 - Да! Только не новый, а обновленный. И в жизни и в искусстве. Мы, чехи, и вы, русские, давно заслужили его.

 - Как возникла «новая волна» в Чехословакии?

 - Я считаю, никакой «новой волны» не было. Это придумали критики, это они назвали нас «новой волной». Но мы никогда не писали никаких программ и не задумывались о стиле. Для нас снимать так, как мы снимали, было естественным. Просто появилось наше поколение, новая генерация, которая таким образом увидела мир.

 - А был ли кто-то, кто придумал предлог? Первым открыл принцип вот этого пристального внимания к «простому человеку»?

 - Я такого человека не припомню. Каждый из нас делал фильм, как мог, по-своему. И мы не придерживались каких-то определенных правил. Да и воспитаны мы все были одинаково. Наша генерация прошла через военное детство, и мы выросли в похожих условиях. Конечно, французская «новая волна» на нас повлияла, особенно, когда мы заканчивали киношколу.

То, что делали французы, было самым модным в кинематографе того времени. Но, в отличие от нас, у французов была другая политика, другое софинансирование, другая техника. Они имели более чувствительную пленку, легкие камеры, которыми можно было снимать с плеча, и хитрые приспособления, помогающие делать фильм. Их картины были удачными и коммерчески. Все режиссеры были очень разными, многие, как Трюффо или Ромер, пришли в кино прямо из журналистики.

 - В Чехословакии вы все были выпускниками одной киношколы…

 - И над нами довлела, как я уже говорил, одинаковая судьба. Мы не могли выезжать за границу. И искали у себя возможность открыть новый художественный мир. Были две вещи, двинувшие нас. Первые фильмы Милоша Формана и Веры Хитиловой оказались очень успешными. И для тех, кто помоложе, было легче снимать в таком общем, свободном ключе кино о жизни «маленького человека». И я пошел по уже проторенной дороге – пионерами были Форман, Хитилова, Иржи Немец. И второе – нашим учителем в киношколе был Оттокар Вавра.

- Расскажите о нем подробней.

 - Для меня было великим счастьем попасть в класс профессора Вавры. Между нами сразу возник ток приятия и понимания. Вавра начал снимать кино еще перед войной и сделал много хороших фильмов. Он очень серьезно относился к своей работе, это был профессионал высочайшего уровня. В советское время Вавра был лишен какой-либо возможности делать фильмы, его кинематограф был под запретом. Однако коммунистические власти оставили ему работу преподавателя в киношколе. Вавра был к тому времени лучшим чехословацким режиссером, он видел и понимал непрофессиональность многих своих коллег, задавленных идеологией, и сам готовил тексты своих подпольных учебников, и сразу на весь курс – на четыре года. Это нам очень помогло.

 - Давайте о Ваших знаменитых «Поездах под пристальным наблюдением». Фильм завоевал «Оскар», престижную премию, воспринимавшуюся тогда чехословацким киноначальством как победа в своеобразном кинематографическом «Кубке мира». А как отнеслась цензура к эротическим эпизодам, где главный герой - железнодорожник ставит государственную печать на филейную часть героини Итки Зеленогорской?

 - (Смеется). Конечно, у нас были сомнения, пройдут ли эти эпизоды. В то время это было совершенно непривычным. И нам в цензурном комитете мягко сказали, что по сюжету это хорошо, это даже нам нравится, но вообще-то эти эпизоды лучше вырезать. Чтобы наши зрители лишний раз не возбуждались. Но к тому времени у меня уже была гениальная идея. Я решил, что нужно сделать первый просмотр для железнодорожников, живущих в том районе, где мы снимали. И если им понравится, как-то использовать это в борьбе с цензурой. И мы показали им картину. Фильм закончился, был гром оваций. И, когда отгремели аплодисменты, я спросил у зрителей, что они думают по поводу этих эпизодов, надо мне их вырезать или нет? И зал хором грянул – «Нет!!!» (Смеется). После этого я позвонил в цензурный комитет и сказал, что зрители категорически не хотят, чтобы я вырезал эти эпизоды. Мне не смогли возразить. И они так и остались в картине.

 - Последствий не было?

 - Были письма от зрителей. Кто-то с удивлением писал, как так можно. Но в целом и письма и мнения о фильме были позитивными. И потом к этим моментам мы уже не возвращались.

 - Как Вы познакомились с Милошем Форманом?

 - Мы вместе учились в киношколе и конечно, пересекались, но не дружили. Он был старше. У Милоша тогда была очень своеобразная репутация. Он носил дорогой пиджак, американские джинсы, туфли на высокой подошве, красивые девушки встречали его после занятий, он часто бывал в ресторанах, жил на широкую ногу, чего мы, социалистические студенты, позволить себе не могли. И у нас сложилось представление, что Форман – пустышка, что из него ничего не получится, что это случайный человек в нашей профессии, легкомысленно проводящий время своей молодости. Но когда я увидел его первый фильм, а это была дипломная работа «Черный Петр», я открыл рот, у меня отвисла челюсть. (Показывает). Вот уж не ожидал! Мало того, что это был шедевр, это еще было смело, ново, снято с большой любовью к простому человеку и с великолепным, человечным юмором. Милош поразил нас этим фильмом, и не знаю, как другие, но я тогда крепко усвоил, что нельзя судить человека по внешности. Потом он поставил «Похождения блондинки», от этого фильма мы тоже были в восторге.

 - Милош находил своих героев на улице…

 - Колоритную пенсионерку Миладу Ежкову, снявшуюся у него в «Бале пожарников», а у нас со Зденеком Свераком в «Деревеньке центральной», он встретил в трамвае. А Яна Вострчила, начальника пожарной команды в «Бале», яркую личность, в жизни – бригадира ремонтного завода под Брно, ему пришлось уговаривать сниматься несколько месяцев. Ну а после была политика, обвинения в антисоциализме, 1968 год, и грустная история с эмиграцией Милоша после «Бала пожарников», который не понравился итальянскому продюсеру Карло Понти, но стал хитом в Чехословакии.

 - Вы много лет дружили с Вацлавом Гавелом…

 - Вы знаете, на самом деле Прага маленькая. Ни от кого не скроешься. Мы жили недалеко друг от друга. Гавел тогда работал в театре, я на студии «Баррандов», и мы часто встречались на улице, останавливаясь просто поболтать. Иногда наши разговоры длились часами, вечерело, и нас теряли на работе и дома. И вот я поведал Вацлаву об одной своей проблеме. (Улыбается). Я не мог пригласить девушку домой. У меня были очень строгие, старомодные родители, и они почти всегда были дома.

И вот какая-то из наших знакомых сказала мне, что у Гавела есть за городом дача, и он там отлично проводит время в хорошей компании с девушками. И я спросил Вацлава, не мог бы и я приезжать к нему в этот его замечательный домик. Вацлав рассмеялся и тут же согласился, удивившись, что я не обратился к нему раньше. Так я обрел комнатенку, доброе пристанище на даче у Гавела, куда ездил потом достаточно долго, и не один.

 - Что Вы почувствовали, когда Гавела выбрали президентом?

 - Я был очень, очень доволен. Все это казалось чудом. Вацлав вообще был очень хорошим человеком. В тяжелые для него времена, перед тюрьмой, он ведь мог уехать. Но он боролся. Он говорил – «Лучше я сяду в тюрьму, чем брошу Чехословакию». Я не могу сегодня найти фигуру, равную Гавелу по объему личности.

 - Вы бы взялись сделать документальный фильм о нем?

 - Вряд ли. Во-первых, документальное кино все-таки довольно далеко отстоит от меня, и во-вторых, многое с Гавелом для меня слишком близко.

 - Поговорим о Вашем сотрудничестве с Войновичем.

 - Опыт с Войновичем был очень интересным. Мне нравилась его повесть о Чонкине. Как-то мы пересеклись, разговорились, и он неожиданно спросил, не хотел бы я поставить по его повести фильм. Я тогда ответил, что этот фильм должен делать русский, что это все равно, что фильм о Швейке будет снимать немец. Войнович стал искать в Москве другого режиссера, но не нашел подходящего. И снова обратился ко мне. Я ответил, что русские не любят, когда над ними шутит не русский. И тогда хитрый Войнович подговорил Зденека Сверака, чтобы тот уговорил меня. Я согласился, но поставил три условия. Первое – фильм должен быть на русском языке. Второе – все артисты должны быть русскими. Третье – я не буду снимать в России. Я думал, английские продюсеры не согласятся на эти условия, но они были приняты. В Чехословакии мы нашли заброшенный военный городок. И там отстроили русскую деревню. Нам удалось найти очень хорошего архитектора. Когда приехали русские актеры, они были в шоке, настолько наша деревня была похожа на классическую русскую деревню. Единственное отличие, на которое они обратили внимание, были коровы. В России не было таких толстых. (Смеется). Однако. В повести Войновича главный герой умирает. Но я считал, раз это такой веселый фильм, почему герой должен непременно умирать? Это стало причиной нашего конфликта. В конце концов, Войнович сказал, что напишет продолжение. А я сделал хороший конец. И этим, наверное, фильм испортил. Хотя кто знает?

 - Несколько лет назад вашего друга и соратника Зденека Сверака Европейская Киноакадемия признала «самым жизнеутверждающим актером» европейского кино. Зденек Сверак это целая эпоха в чешском кино. С чего началось ваше сотрудничество?

 - Вообще-то мы учились в одной школе, он был на два года старше. Но об этом мы узнали позже. Зденек работал учителем. И начал писать. Получалось у него хорошо и его пригласили в редакцию военного радио. Но Зденеку хотелось писать не только про войну, но и про все другое. И вот он начал делать весьма эффективные репортажи с людьми, которых никогда не было. Главным героем у него стал Ян Цирман, человек, которого Зденек выдумал. Этот Ян Цирман совершал героические поступки, делал научные открытия, придумывал новые лекарства и так далее. Главное, многие в Чехословакии верили, что Цирман существует на самом деле.

 - Он даже летал на Луну от Чехословакии…

 - Да! (Смеется). Это очень забавно. Тогда же Сверак основал театр, и назвал его театром Яна Цирмана. И кто-то даже возмущался, что это за человек, который своим именем называет театр, тогда это было не принято. (Улыбается). Через некоторое время до всех наконец дошло, что Цирман – это просто шутка. Но вообще, Цирмана нам не хватает. Ведь он был гениальным во всем. В сельском хозяйстве. В литературе. В спорте и так далее.

 Потом Зденек начал писать сценарии для кино. Он хотел, чтобы я снял фильм по его сценарию, но в то время «Баррандов» не дал мне такой возможности. И тогда по его сценарию фильм снял Ян Сверак, его сын, и они стали работать вместе, и с большим успехом. Но мы со Зденеком все-таки сняли свое кино. Это была «Деревенька моя центральная». Эта картина получила много призов, ее номинировали на «Оскар».

 - Предпоследний Ваш фильм, «Я обслуживал английского короля», превосходная картина, на которую во время Берлинского кинофестиваля выстраивались километровые очереди, во многом о предвоенном времени. Каково Ваше самое яркое предвоенное впечатление?

 - Перед началом войны немцы заставили нас отдать часть своей земли. Об этом только и говорили. Мой друг Богумил Грабал, собственно, про это и написал в рассказе «Я обслуживал английского короля». Из всех мест только и неслась эта новость, радио, газеты были переполнены только этим. И люди реагировали ярко и эмоционально. Они громко возмущались прямо на улицах, сжимали кулаки, обращались друг другу, не будучи знакомы, кричали. На меня, еще совсем маленького, это произвело сильное впечатление и отложилось в памяти. Жаль, конечно, что возмущение чехов ни к чему не привело, мы просто капитулировали перед Гитлером. Сейчас о тогдашнем президенте Масарике говорят много хорошего, но я уверен, Чехословакия могла повести себя иначе.

 - В фильме есть тема переселения немцев после войны и пустого пространства, оставшегося после них. И вы с Грабалом как будто тоскуете, как будто жалеете немцев. Действительно ли нужно было их переселять из Судет, с территорий, где они давно жили?

 - Каждый человек должен понять, что во время Второй Мировой войны немцы совершили очень много зла. Они мучили и убивали людей, и как следствие, получили ответ. И тогда это было нормальным явлением, мы не хотели немцев. Со временем, когда остывают эмоции и проявляется разум, мы можем понять, что это было ошибкой, не нужно было никуда ехать людям, которые так долго жили в Судетах и не были гражданами Германии. После них осталось очень много пустого места. И долго там никто не мог поселиться, это было сложно по разным причинам. Конечно, решение о выселении немцев было принято под влиянием эмоций, ушло много интересных людей, целая культура. Но и жить рядом с немцами тогда никто не хотел.

 - Когда Билл Клинтон впервые посетил Чехию, сразу после встречи с Гавелом он захотел встретиться с Богумилом Грабалом…

 - Грабал был внутренне абсолютно свободным человеком. Ему передали, что с ним хочет встретиться президент США Клинтон. Богумил ответил, что мало ли что Клинтон хочет, а вот он не хочет. Его стали уговаривать. И тогда Грабал сказал – «Ну хорошо, пусть приходит ко мне в пивную после шести». И Клинтон приехал к Грабалу в пивную. Они сидели за кружками пива до закрытия. От этой встречи Клинтон был в восторге. Но и Грабалу Клинтон тоже понравился, чего, как он говорил, он от себя не ожидал. (Улыбается)

 - Есть такой фильм, который Вы не поставили?

 - Когда после 1968 года мне не давали снимать, отвергая разные сценарии, после отказа мне сразу становилось легче. (Улыбается). Я вообще такой человек, что когда появляется возможность не работать, с радостью это делаю. (Смеется). Мне вообще все мои фильмы не очень нравятся. Я всегда надеюсь, что новый будет лучше, чем оказывается в итоге. Это двигает меня вперед, но, когда картина выходит на экран, я всегда оказываюсь недовольным. Однако за совместную с итальянцами «Мандрагору» и сценарий о немецком архитекторе Шпеере, который был так увлечен своей профессией, что не заметил, как стал служителем Гитлера, мне до сих пор обидно. Про это бы я снял.

 - Мы надеемся на Ваши новые фильмы, Иржи…

 - Я сам надеюсь. Везде так много мрачности! Капитализм оказался совсем невеселой социальной системой. В нем трудно найти настоящую радость. Как говорили ваши классики – «Электричество есть, а счастья нет». Меня часто приглашают в жюри различных фестивалей. Настоящую, качественную комедию можно обнаружить в одном случае из ста.

 - На премьере Вашей последней картины, «Донжуанов», зал стоя аплодировал пятнадцать минут. Зрители любят Ваше кино.

 - Хорошо бы, если бы мои фильмы так же любили и кинокритики. (Улыбается).

 - Спасибо за интервью, Иржи. Мы ждем Ваших новых работ.

 - Дзикуе.

07 Авг 11:36